Приводится по: Зиновьев А.А. Русская судьба: Исповедь отщепенца [Я есть государство] / Ред.-сост. О.М. Зиновьева, А.С. Блинов. Выборочный пер. с фр. Агентство «Транс-Линк». – 2-е изд., восст., испр. и дополн. – М.: Издательский дом «Канон-Плюс» имени Александра Зиновьева, 2026. – 680 с., ил.
Александр Зиновьев
Диалектический станковизм [1]
В 1951 году на основе идей моей дипломной работы и затем диссертации образовалась маленькая группка, в которую вошли студенты, а затем — аспиранты факультета — Борис Грушин, Георгий Щедровицкий, Мераб Мамардашвили. Все они были значительно моложе меня и учились соответственно на один, два и три курса позже. Мы в шутку назвали себя «диалектическими станковистами» («диастанкурами»). Меня они стали называть «учителем». Но в этом не было ничего шуточного. Они ко мне действительно относились так, пропагандировали мои идеи именно как мои, трогательно заботились обо мне. Мы часто проводили вместе время, всегда вместе выступали на заседаниях ученых советов, кафедр, на конференциях. Вокруг нас стали группироваться другие студенты.
Одновременно с нашей группой возникла аналогичная группа вокруг Эвальда Ильенкова. Возникла она на основе тех же проблем, но совсем с иной идейной ориентацией. Эта группа сводила предмет философии к гносеологии.
Тогда обнаружилось одно явление, ставшее характерным для всей моей последующей деятельности. Я призывал к тяжелой и кропотливой работе над конкретными проблемами, в результате которой через много лет мы могли бы выработать философскую концепцию на уровне современной науки.
Мои последователи и соратники оказались неспособными на такое дело, и моя группа скоро распалась. Часть ее образовала своего рода философскую секту (во главе с Г. Щедровицким) из молодых, но плохо образованных и бездарных людей, жаждавших без всякого труда немедленно получить эпохального значения результаты и славу. Другие мои соратники стали каждый на свой лад устраиваться в философской среде. Грушин стал журналистом, затем — социологом. Мамардашвили со временем стал работать в журнале «Проблемы мира и социализма» и потом — «Вопросы философии». Серьезный конфликт с ним у меня произошел в 1974 году из-за моего отношения к линии журнала. Замещая редактора журнала Фролова, он отказался напечатать мою статью (хотя в то время я еще был членом редколлегии журнала). Мы порвали наши отношения, но потом они восстановились. После публикации «Зияющих высот» он принял на свой счет одного из персонажей книги, и повел себя, мягко говоря, странно. Теперь он в горбачевском интеллектуальном окружении.
Группа Э. Ильенкова с самого начала сложилась из людей, не имевших понятия о том, что такое научное исследование в строгом смысле слова, но способных болтать на любые темы нечто «философское». Естественно, людей, способных болтать и выглядеть талантами и новаторами на фоне примитивных философов сталинской выучки, оказалось больше чем достаточно. То, что говорили «ильенковцы», было доступно для понимания каждому даже с начальным философским образованием. Потому это стало предметом широких обсуждений. Ильенковцев раскритиковали публично. Они покаялись. Но уцелели и продолжали заниматься своим словоблудием почти официально.
«Щедровитяне» превратились в полулегальную группку, занимавшуюся своим словоблудием везде, где только можно было пристроиться, — в философии, психологии и даже в технической эстетике, где они стали «специалистами» и «новаторами» на другой же день пребывания в ней. Меня же общими усилиями друзей и врагов (больше друзей, чем врагов) просто заглушили без публичного шума, оттеснили подальше в сферу «крючков и закорючек», как называли мое направление «ильенковцы».
Уже тогда я на самом себе испытал действие одного из законов известности. Социальный успех твоего дела зависит не столько от того, насколько успешно ты делаешь свое дело, сколько от того, какое число и какие люди будут вовлечены в разговоры об этом деле, и от того, насколько они будут чувствовать способными болтать на эти темы, самоутверждаться за их счет и что-то выгадывать. Мой путь исключал это. Мне было суждено стать закулисно признанным и закулисно громимым во всем, что я делал и в чем достигал важных результатов. Мои идеи и результаты боялись не только признавать, но и критиковать публично, ибо публичная критика привлекла бы к ним внимание и обнаружила бы значительность того, что я делал.
Один западный ученый, посетивший Советский Союз, выразил это мое положение характерным образом. При встрече со мною он рассыпался в комплиментах по поводу моих исследований. Он спросил меня, чем бы он мог мне помочь. На другой день он должен был выступить в Президиуме АН СССР, и я попросил его высказать свое мнение о моих работах там публично. Он не сделал этого. Он знал отношение ко мне в моей среде, он хотел еще раз приехать в Москву, а похвалы в мой адрес лишили бы его этой возможности. К тому же то, что сделал я, было намного серьезнее сделанного им самим.
[1] Прим. ред.: Восстановлено по машинописи с рукописными правками А.А. Зиновьева 1988 года// Архив Биографического института Александра Зиновьева. 18/2023. Я есть государство, м/п с ркп. правкой, дек. 1988 г. – 1-696 с. (в нал. 672 л.). С.348-351.