Думали, что Германия будет только экономически объединяться, но не политически. Поэтому того, что рухнет Советский Союз, тоже себе никто не мог представить — ни в 1989, ни в 1990 году.
Конечно, американцы занимались тем, с чем я не был согласен. Мой отец — видный деятель русской эмиграции Глеб Рар, и я, да и вся русская диаспора выступали против против того, чтобы насаждать на территории Советского Союза национальную вражду, чтобы ссорить украинцев с русскими.
А вот американцы уже тогда говорили о том, что нужно поддерживать украинцев, белорусов, татар, грузин. Кто-то даже из американцев писал о том, что нужно поддержать и независимую Сибирь.
В конце перестройки было понятно, что СССР будет меняться, но о распаде никто не помышлял. Но в то же время американцы поощряли национальные тенденции в Грузии, Азербайджане, Армении и в других республиках для того, чтобы расшатать Советский Союз. Все считали, что Прибалтика когда-нибудь уйдет от Москвы в сторону Запада, но другие советские республики все же останутся в составе Союза, но все хотели для них получить культурную или политическую автономию.
Вот такая была атмосфера, как я ее помню. Другое, что я помню, что мне тогда очень не понравилось — когда произошел путч. Это был август 1991 года. Я пришел рано утром на работу, товарищ мне позвонил, сказал: «Надо бежать, путч, Горбачева арестовали». Я побежал, чтобы воспользоваться первоисточником, у нас было радио — мы слушали Москву. На радиостанции «Свобода» * ** было советское телевидение.
Я побежал через парк, прибежал рано на работу, и увидел на лестнице очень довольных коллег. Спросил: чему вы радуетесь? Ведь конец Горбачева, конец Перестройки, коммунизм вернется. Они отвечают, что очень довольны тем, что так и будет, потому что нас никуда не уволят. Потому что, чем хуже в Советском Союзе, тем лучше работать на «вражеской радиостанции». Я был просто в ужасе от такой позиции.
Потом я посвятил себя научному изучению России. Ко мне очень многие обращались, потому что радиостанция «Свобода» * ** имела возможности, как в России говорили тогда, «радиоперехвата». Слушали, записывали все передачи, были региональные газеты из Советского Союза. Громадную антенну 12 метров поставили в Английском парке, и мы смотрели советские Первый и Второй канал, потом уже и НТВ тоже. Можете себе такое представить?
Я, вместо того, чтобы заниматься немецкой политикой — в Германии тоже масса интересных процессов происходила, все послал и занимался только СССР. Я каждый день ходил и смотрел именно советское телевидение, чтобы понимать, что там происходит. Это было колоссально интересное время, и время, которое действительно поменяло эпоху.
— Вы из русской эмигрантской среды. Как в вашей семье воспринимали догорбачевский СССР?
— Это очень важный вопрос, потому что у моих предков фактически одна часть предков с материнской стороны покинула Россию во время Гражданской войны. Это была трагедия для людей, они потеряли свою историческую родину. Просто Родину, где всю жизнь жили. И лишились всего. А отцовская семья фактически была выслана в Прибалтику, у дедушки отняли его дом. В нем сегодня находится в Москве латвийское посольство.
Всё отняли и выгнали. Дед неоднократно сидел в советских тюрьмах. Просто мои предки не вписались в революцию, всё-таки полудворяне, купцы. Это не те кадры, на которых Ленин, Троцкий и Сталин создавали нового советского человека.
Конечно, их эмиграция очень отрицательно сказалась на отношении к Советскому Союзу, к идеологии Советское Союза — к коммунизму, который рассматривался как угроза всему миру.
В то же время мне хочется подчеркнуть, что в эмиграции жили абсолютно в русском духе. Сохраняли православную религию, у нас висел бело-сине-красный флаг в квартире — тот флаг, который тогда был запрещен в Советском Союзе как флаг царской, «буржуазной» России. Для нас он был святым. Русская Православная Церковь за рубежом, которая сохранила верность русскому православию, не становилась западным православием, а все время стремилась держать связь с Россией.
Я рос в большой любви к России, но в ненависти к большевикам. Вот так банально можно обрисовать состояние эмиграции тогда. Поэтому когда рухнул Советский Союз — у меня было двоякое чувство.
— Поясните.
— У меня было удовлетворение от того, что советская идеология рухнула, которая, с моей точки зрения, была ничем иным, как безжалостным экспериментом над русским народом и над народами Советского Союза. Но в то же самое время я понял другое, что рухнула старая, великая Российская Империя, которая имела абсолютное право на существование. Она не порабощала народы, как об этом потом писалось в Америке. Она создавала свою цивилизацию, свою великую мировую культуру, которая сейчас попала под большой удар и находится в опасности.
И я это все почувствовал уже тогда. Двоякое чувство. Я чувствовал, что в России появилась свобода как на Западе, видел, как люди с радостными глазами все это воспринимали. Я тоже зажегся этой идеей. Потом думал, что мы все будем жить в общей политической системе, чего никогда не было.
Но в то же время, когда на Запад из России начали приезжать первые либералы, я увидел в них две вещи, которые меня разочаровали. Им совершенно не интересно было говорить с русской эмиграцией и представителями России о русских традициях и интересоваться тем осколком России, который существовал за границей после 1917 года.
Они хотели или денег — «давайте нам связи и деньги, нам нужны деньги для России, для себя». И во-вторых, они говорили: «Забудьте весь этот патриотизм старой царской России, православной России уже нет — мы встраиваемся в Запад». Это меня шокировало, так как я считал, что это неправильный путь.
— Когда вы приехали в СССР, что вас впечатлило? Совпадало ли увиденное вами с тем, что вам рассказывали о России ваши родственники и представители эмиграции старшего поколения?
— Жаль, что я не успел со многими людьми побеседовать. Когда я стал студентом, то начал больше интересоваться и понимать историю, уже многие из тех, кто видел, например, то, что происходило в СССР во время Второй Мировой войны, не хотели вспоминать о том периоде или свыклись с тем, что есть советский народ.
Одно время все считали, что в России все живут как в казармах и концлагерях, все в жутких мучениях. Так думала эмиграция о Советском Союзе. А потом появились писатели третьей волны — Александр Зиновьев, который написал известную книгу «Хомо советикус». Потом через Железный занавес начали выезжать русские немцы и евреи. Путем общения с ними мы на Западе поняли, что русский народ совсем другой — он изменился.
Во-первых, люди гордятся советским прошлым, своей юностью, у них красиво молодость прошла, у них свое кино, своя культура, свое образование. Действительно, советские люди были очень образованной нацией. У них были свои интересы, они не считали, что Советский Союз случайность истории, как думали в эмиграции, они считали, что СССР действительно состоявшаяся цивилизация.
КОММЕНТАРИЙ РЕДАКЦИИ ЗИНОВЬЕВ.ИНФО: Получается, что Александр Зиновьев, живя в изгнании на Западе очистил имидж Родины от западных агитационных клише. Может именно поэтому Зиновьева западные службы хотели убрать? Он же разорвал шаблоны и стереотипы, на которые западная пропаганда потратила десятилетия и миллиарды долларов. И всё тот же 1982 год… Выход «Гомо советикуса»; вручение премии Алексиса де Токвиля (за «Коммунизм как реальность»); два покушения, одно из которых — отравление (в лаборатории в Портон-Дауне установили, что это биологическое оружие и засекретили кейс Зиновьева на многие годы, а сейчас информация как бы исчезла — запрос на предоставление информации не удовлетворили), а другое — попытка похищения в Стокгольме; пик кампании шельмования научных открытий Зиновьева в СССР и изъятия его книг из всех библиотек.
Очень трудно было к этому привыкнуть, и это понять. Но пришлось! Потому что это реальность. Поэтому уже под влиянием Сахарова, и даже Солженицына, русская эмиграция, да и вообще Запад — те, кто позитивно был настроен в отношении русских и России — пытались говорить о том, что нужно понять друг друга.
Нужно сверить часы, объединить системы. Не разрушить! Это то, что делал ОБСЕ. Процесс ОБСЕ — понять разные точки зрения и объединиться в одну общую европейскую идею или общеевропейское пространство, чтобы не было больше опасности войны. И общаться друг с другом по всем разным направлениям. К этому многие стремились.
Для моего сознательного возраста — я уже в школе тогда учился в семидесятые годы — это процесс Вилли Брандта, восточной политики, к которому тоже очень многие люди в моем окружении относились позитивно. Также и Хельсинкский процесс и другие движения были встречены положительно.
В 1985 году ко мне обратилось немецкое издательство, попросило написать биографию Горбачева, я написал. Тогда в Германии и на Западе был очень большой спор. Не забудем, что Гельмут Коль называл Горбачева вторым Геббельсом. Говорил, что этот человек врет, что он никакие реформы не хочет, а хочет коммунизм восстановить, он хочет нас всех обмануть. Это жуткий, опасный тип. И также многие на Западе думали.
Другие наоборот верили в то, что Горбачев — второй Александр Дубчек. Лично я видел в Горбачеве нового Дубчека. Думал, что он хочет реформировать Советский Союз от социализма к социал-демократии. Я это поддерживал, верил, что это возможно, поэтому следил за его деятельностью с симпатией. Очень много людей в Германии положительно к Горбачеву относились, поэтому с большими надеждами, интересом и трепетом относились ко всем изменениям, которые происходили в СССР.
В девяностые годы я начал ездить уже постоянно в Советский Союз, даже полгода там прожил. Кстати, в девяностые годы перед самым концом Советского Союза, меня пригласили быть стажером в советском парламенте. Такие настали времена.
Самокритично скажу, что я в девяностые годы тоже считал, что самое главное для России это свобода, и для постсоветского пространства. А сейчас я понял, в какой ужас, трагедию, экономическую катастрофу попали люди.
Люди стеснялись своей бедности. Они не приглашали к себе домой. Когда я приходил на кухню к очень хорошим знакомым, всегда был стол накрыт. Но я знал, что люди жили очень-очень бедно. Они не выиграли, а проиграли. Я не понимал тогда психологическую нагрузку, которая на них легла, не до конца понимал. Поэтому не до конца оценивал то, что этот крах Советского Союза и системы привел к жуткой экономической катастрофе. Из-за нее многие бывшие советские граждане на события 1991 года сегодня смотрят сугубо негативно. С сегодняшней точки зрения я это хорошо понимаю.
— За последние тридцать лет что вы считаете своими личными достижениями?
— Я считаю, что я стараюсь объективно разбираться в процессах — они очень сложные. Здесь очень много правд, очень много нарративов. Но я принял и российскую точку зрения, я принял где-то и западную точку зрения. Я стараюсь их объединить в научном смысле.
Поэтому я считаю, что мне повезло в том плане, что я смог стать историком и крупным специалистом по эпохе, которую видел своими глазами и анализировал. Я думаю, что мне повезло, что в моих выводах я особо не ошибался. И это помогает жить, помогает давать советы, и помогает продолжать научную карьеру.
Во-вторых, я считаю своим достижением то, что я смог очень многих людей сблизить. Я очень много вложил для того, чтобы достаточно большое число русских людей, русских политиков, ученых, представителей России, попали в Германию и Европу. Или наоборот, из Германии и Европы ездили в Россию. Сотни конференций проводил на самых разных уровнях для молодежи, для политиков, для людей искусства. Очень много вложил туда.
Поэтому сегодня для меня является личным разочарованием то, когда немцы и европейцы отказываются от этих контактов. Когда мне еще в 2012 году, за два года евромайдана на Украине, в Германии сказали: «Твоя работа нам больше не нужна — Россия уже больше не интересна. Мы теперь хотим работать только с гражданским обществом, причем, с теми, кто критически настроен в отношении России». Я ушел из игры, ушел из учреждения, в котором на тот момент работал, и ушел в Германо-российский форум, стал экономическим советником. Там нашел для себя возможности продолжать строить мосты между Германией и Россией, что считал очень важным делом.
Третье достижение — я встретил свою жену! Ее зовут Анна Михайловна. Она из Санкт-Петербурга, выехала в девяностые годы с родителями. Правда, не хотела уезжать из Санкт-Петербурга. Сейчас постоянно ездит в этот красивый русский город, и хочет, чтобы я его полюбил больше, чем Москву. Но я все-таки столицу России очень люблю.
Но самое главное, у нас растут двое детей — сын и дочка, которые прекрасно говорят по-русски, которые очень интересуются Россией, подкованные, знают ее историю, знают историю русской эмиграции, знают историю Советского Союза. Сын воспринимает все так, как мы воспринимали Россию в русской эмиграции — сначала критически, а потом эйфорически восприняли то, что происходило в России за последние десятилетия.
С другой стороны, это коррелируется с историей его мамы, предки которой были очень знатными людьми в Вятке. Ее дедушка был очень высокопоставленным чиновником и специалистом в энергетической области, очень почитаемым человеком.
Меня радует то, что мой сын понимает, что его троюродный дядя — мой дядя Сергей Сергеевич Юдин, один из главных хирургов сталинской эпохи. Сейчас Собянин строит больницу под Москвой, которую назовут его именем. Мы не какие-то немцы, которые с интересом смотрят на Россию, а мы действительно представители того русского народа, которые потеряли Россию в двадцатые годы XX века и обрели ее заново в начале девяностых. Считаю это обретение своим большим достижением.
И последнее — Путин вернул гражданство моим родителям. Я ему благодарен за это. Отец пятьдесят лет не мог ездить в Советский Союз, (в постсоветскую Россию он уже смог ездить). Он потерял гражданство, когда ему было два года. В 1924 году его отца лишили гражданства: назвали «норвежским шпионом», выдворив из Москвы в Прибалтику.
А мой отец всегда был русским, всегда хотел вернуться в Россию. И когда я рассказал об этом Владимиру Путину, то он вернул гражданство моим отцу и матери. Они уже на том свете, но это был очень важный шаг, который показал очень многим русским эмигрантам, даже еще из того, старого поколения, что мы воссоединились опять. Воссоединились с Новой Россией.
Беседовал Александр Терехов-Круглый
** Деятельность признана нежелательной на территории Российской Федерации